Неточные совпадения
— Вот с этого места я тебя не
понимаю, так же как себя, — сказал Макаров тихо и задумчиво. — Тебя, пожалуй, я больше не
понимаю. Ты — с ними, но — на них не похож, — продолжал Макаров, не глядя на него. — Я думаю, что мы оба покорнейшие слуги, но — чьи? Вот что я хотел бы
понять. Мне роль покорнейшего слуги претит. Помнишь, когда мы, гимназисты, бывали у
писателя Катина — народника? Еще тогда
понял я, что не могу быть покорнейшим слугой. А затем, постепенно, все-таки…
— Позвольте, — как это
понять? — строго спрашивал
писатель, в то время как публика, наседая на Кутузова, толкала его в буфет. — История создается страстями, страданиями…
— Тут жил один
писатель, — сказал Клим и — ужаснулся,
поняв, как глупо сказал.
Но все-таки он
понимал, что бывать у
писателя ему полезно, хотя иногда и скучно.
Он
понял это, когда
писатель, распластав руки, точно крылья, остановил хор и глубоким басом прочитал, как дьякона читают «Апостол...
Пела она, размахивая пенсне на черном шнурке, точно пращой, и пела так, чтоб слушатели
поняли: аккомпаниатор мешает ей. Татьяна, за спиной Самгина, вставляла в песню недобрые словечки, у нее, должно быть, был неистощимый запас таких словечек, и она разбрасывала их не жалея. В буфет вошли Лютов и Никодим Иванович, Лютов шагал, ступая на пальцы ног, сафьяновые сапоги его мягко скрипели, саблю он держал обеими руками, за эфес и за конец, поперек живота;
писатель, прижимаясь плечом к нему, ворчал...
— Упрекал писателей-реалистов в духовной малограмотности; это очень справедливо, но уже не новость, да ведь они и сами
понимают, что реализм отжил.
Видать, что
писатели понимают: наступили годы медленного накопления и развития новых культурных сил.
— Да, вот это вы, нынешняя молодежь. Вы, кроме тела, ничего не видите. В наше время было не так. Чем сильнее я был влюблен, тем бестелеснее становилась для меня она. Вы теперь видите ноги, щиколки и еще что-то, вы раздеваете женщин, в которых влюблены, для меня же, как говорил Alphonse Karr, [Альфонс Карр (франц.).] — хороший был
писатель, — на предмете моей любви были всегда бронзовые одежды. Мы не то что раздевали, а старались прикрыть наготу, как добрый сын Ноя. Ну, да вы не
поймете…
По этаким надобностям, может быть выводят и уводят людей в своих произведениях твои великие художники, а я, хоть и плохой
писатель, а все-таки несколько получше
понимаю условия художественности.
Если столь просвещенные и благородные
писатели так
поняли людей вроде Лопухова, то неужели мы будем осуждать Марью Алексевну за то, что она не рассмотрела в Лопухове ничего, кроме того, что
поняли в людях его разряда лучшие наши
писатели, мыслители и назидатели?
Водили меня и в Гаррик Клуб, где собираются больше
писатели и артисты и где гораздо попроще. И когда вы войдете в обиход таких мужских «обителей», вы
поймете, что в них мужчине, деловому или праздному, так удобно, уютно и комфортабельно, как нигде. А для иностранца, нуждающегося в разнообразных знакомствах, это самый ценный ресурс. И тех, кого с вами знакомят как интересных для вас людей, приглашают всегда в клуб и сводят с вами.
Понял истинный смысл книги Гюисманса только замечательный
писатель католического духа Barbey d’Aurevilly, который писал в 1884 году: «После такой книги автору ничего не остается, кроме выбора между пистолетом и подножьем Креста».
Ничего больше он нам не сказал, и мы не спрашивали… Чтение новых
писателей продолжалось, но мы
понимали, что все то, что будило в нас столько новых чувств и мыслей, кто-то хочет отнять от нас; кому-то нужно закрыть окно, в которое лилось столько света и воздуха, освежавшего застоявшуюся гимназическую атмосферу…
«Истинные господа на земле эти таинственные
писатели. Если бы повидать хоть одного из них когда-нибудь. Может быть, он подведет меня поближе к тайне своего творчества, и я
пойму его…»
— Совсем нет. Я только соединяю любовь с рассудком. Но ты этого никогда не
поймешь. Ты —
писатель, и твое одно удовольствие — это парить в облаках…
— Пожалуйста. Да вы уж не спрашивайте. Я все прочитаю и постараюсь
понять. Это ведь исторический
писатель?
Зато нынче порядочный
писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода на чердаке, хоть за ним и не бегают по улицам и не указывают на него пальцами, как на шута;
поняли, что поэт не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и делает глупости, как другие: чего ж тут смотреть?..
Павлу очень нравились оба эти
писателя, но он уже и высказать того не решился, сознавая, что Неведомов дело это гораздо лучше и глубже его
понимает.
— Может быть, он и ту способность имеет; а что касается до ума его, то вот именно мне всегда казалось, что у него один из тех умов, которые, в какую область хотите поведите, они всюду пойдут за вами и везде все будут
понимать настоящим образом… качество тоже, полагаю, немаловажное для
писателя.
Юлия
понять не могла, что такое говорит Мари; в своей провинциальной простоте она всех
писателей и издателей и редакторов уважала безразлично.
— Да,
поймите же, ведь вы заставите этим
писателей писать против совести, подлаживаться, говорить о радости жизни, которой у них в душе совершенно нет, ведь это поведет к полному развращению литературы.
— Может ли вся эта сволочь
понимать тр-рагедию?.. Викентий Викентьевич! Вы честный
писатель. И я — я тоже честный
писатель! Вы
понимаете, что это значит? Да! Ч-е-с-т-н-ы-й
писатель! Я, Викентий Викентьевич, честный
писатель! А вот Блок, — он нечестный
писатель.
Так ли это было с объективной точки зрения? Может быть, и даже наверное, Лев Толстой написал бы не так и написал бы гораздо лучше. Но он, Леонид Андреев, — он-то должен был написать именно так и иначе не мог и не должен был написать. Это-то вот бессознательным своим чутьем
понимала Александра Михайловна и в этом-то отношении была таким другом-женою, какого можно пожелать всякому
писателю.
Он соответствует новой фазе нашей народной жизни, он давно требовал своего осуществления в литературе, около него вертелись наши лучшие
писатели; но они умели только
понять его надобность и не могли уразуметь и почувствовать его сущности; это сумел сделать Островский.
Критика — не судейская, а обыкновенная, как мы ее
понимаем, — хороша уже и тем, что людям, не привыкшим сосредоточивать своих мыслей на литературе, дает, так сказать, экстракт
писателя и тем облегчает возможность
понимать характер и значение его произведений.
Я ожидал, что вольнодумные
писатели посмотрят на Xриста не только как на установителя религии поклонения и личного спасения (как его
понимают церковники), а, выражаясь их языком, и как на реформатора, разрушающего старые и дающего новые основы жизни, реформа которого не совершилась еще, а продолжается и до сих пор.
— Не обижайте. Ежовый у меня облик. Таким уж воспитался. А внутри у меня другое. Не все же господам
понимать, что такое талант, любить художество. Вот, смотрите, купеческая коллекция-то… А как составлена! С любовью-с… И
писатели русские все собраны. Не одни тут деньги — и любви немало. Так точно и насчет театрального искусства. Неужли хорошей девушке или женщине не идти на сцену оттого, что в актерском звании много соблазну? Идите с Богом! — Он взял ее за руку. — Я вас отговаривать не стану.
Начитавшись романтических
писателей французской романтической школы, она сама очень порядочно страдала романтизмом, но при всем том она, однако,
понимала свое положение и хотела смотреть в свое будущее не сквозь розовую призму.
Анна Петровна. Чудак человек! (Садится.) Сам не
понимает, что говорит… Всякую любовь подтасовывать под известный род любви… Чепуха какая! Точно любовь
писателя к писательнице…
Басов. А ты так и пиши — ничего, мол, не
понимаю! Главное, брат, в
писателе искренность.
В «Дневнике
писателя» мы находим ряд отрицательных отзывов о славянофилах, не всегда даже справедливых: «Славянофилы имеют редкую способность не узнавать своих и ничего не
понимать в современной действительности».
И вопреки модернистической моде, склонной отрицать самостоятельное значение идей и заподозривать их ценность в каждом
писателе, к Достоевскому нельзя подойти, нельзя
понять его, не углубившись в его богатый и своеобразный мир идей.
Когда
писатель спросил его о чём-то, Евсей не
понял вопроса и, не открывая глаз, сказал тихо...
После всего этого трудно не сказать, что в действительности есть много событий, которые надобно только знать,
понять и уметь рассказать, чтоб они в чисто прозаическом рассказе историка,
писателя мемуаров или собирателя анекдотов отличались от настоящих «поэтических произведений» только меньшим объемом, меньшим развитием сцен, описаний и тому подобных подробностей.
Владимир Петрович не скрывал своей слабости, или, вернее, таланта, ниспосланного ему свыше, считал грехом зарывать его в землю. «Люблю писать!» — говорил он с гордостью, уверенный, что каждое произведение его пера возбудит восторг в его современниках. И находились действительно в то время люди, которые приходили в восторг от его творений, хотя их не
понимали, и провозглашали его великим
писателем. Списывали их друг для друга и заставляли детей своих выучивать наизусть.
Конечно, она не могла поступать иначе: мы это очень хорошо
понимаем, помня историю Новикова и др., и вовсе не думаем обвинять тогдашних
писателей за недостаток самостоятельности.
Сколько мне лично удалось (и в прежние мои поездки во Францию, и в этом году на конгрессе) присмотреться к французским писателям-беллетристам, взятым в массе, я не скажу, чтобы они поражали русского своей развитостью, по крайней мере как мы ее
понимаем.
При этом особенно еще важно то — по словам господина
писателя, — что и оставшиеся, перемучившись, в чем-то раскаются,
поймут какие-то необыкновенные вещи, возлюбят друг друга и станут чуть-чуть не ангелами во плоти…
Так опомнись же, безбожный
писатель, и
пойми, кому ты служишь с твоей мудрой арифметикой, не ври относительно всеобщего благоденствия, в котором ты, как я вижу, ничего не
понимаешь!
Мне стало стыдно пред нею, и после этого разговора я начал приучать её к чтению, давая разные простые книжки. Сначала пошло туго, и долго она стеснялась сказать, что не
понимает прочитанного, а потом как-то сразу вошла во вкус, полюбила книжки и, бывало, горько плачет над судьбою прикрашенных
писателями книжных людей.
— Не
понимаю теперешних
писателей… Извините. Хочу
понять и не могу… отказываюсь. Либо балаган, либо порнография… Какое-то издевательство над публикой… Ты, мол, заплати мне рубль-целковый своих кровных денег, а я за это тебе покажу срамную ерунду.
От этого критика я не узнаю, может быть, даже названий всех произведений
писателя и тем менее то, где они были помещены и где писаны, но зато мне будет открыт характер
писателя, я буду ясно и верно
понимать лучшие его произведения, горячо сочувствовать всему прекрасному, что в них заключается…
Недостатки эти происходили от не установившихся еще убеждений в самих
писателях, от некоторого стеснения обществом, которое было еще не приготовлено
понимать их чистые стремления, и от недостатка последовательности самим себе.
— Я хотя и не
писатель, но не смей говорить о том, чего не
понимаешь.
Писатели были в России многие и пользу принесшие. Они просветили землю, и за это самое мы должны относиться к ним не с поруганием, а с честью. Говорю я о
писателях как светских, так равно и духовных.
Более всего жене
писателя казалось невероятным, что он может что-нибудь
понимать о супружеских обязанностях, а внимание посторонних дам к ее мужу ее раздражало и довело ее до такой ярости, что она от оскорблений на словах перешла к обидным действиям и явилась к А. А. Краевскому возвестить ему свою победу и выразить журналу порицание за то, что через его посредство у ее мужа «начались шашни с дамами».
С. переходом «Отечественных записок» к Некрасову
писатель остался без работы, и у них было худо; но потом он скоро был приглашен во «Всемирный труд» к доктору Хану, где работы было много, и дела поправились. Праша близко в это вникала и отлично
поняла, чтт нужно человеку при «спешке». Она ему все приспособила для занятий в их маленькой квартирке, состоявшей всего из двух крошечных комнаток в надворном деревянном флигеле.
Как, наконец, не
понять, что и творение
писателя только тогда будет проникнуто живым трепетом и светом жизни, когда жизнь самого
писателя действенна, глубока, ярка, звучит всеми доступными человеку струнами?
Марья Васильевна. Вот и неправда. Он ученый,
писатель. Да что ты
понимаешь!
Муаллим-Наджи [Муаллим-Наджи (Омер Хулюш, 1850–1893) — турецкий
писатель, литературовед и историограф.], турок, литератор, еще в 80-х годах писал Анджело Губернатису [Губернатис Анджела де (1840–1913) — итальянский ученый, издатель, политический деятель.]: «Мы не научимся
понимать друг друга, пока между вами и нами будет стоять стена религиозного фанатизма».